Category: происшествия

прокурор 2

Гвардия Революции

Вспоминает секретарь Ильича В.Д. Бонч-Бруевич:

«В одной из комитетских комнат на диване, на стульях, креслах сидело несколько человек матросов. Мы вошли сюда с Железняковым. Наш разговор быстро перешел на теоретическую тему об анархизме и социализме, а когда он и некоторые его товарищи узнали, что я лично знаю П.А. Кропоткина, они с живым интересом просили рассказать о нем, и мой рассказ они слушали с жадностью.
В теориях матросы были не крепки, и, чувствуя, что они не могут мне возразить, я постарался этот разговор прикончить, дабы им не было бы обидно. В сущности, анархизма у них никакого не было, а было стихийное бунтарство, ухарство, озорство и, как реакция военно-морской муштры, неуемное отрицание всякого порядка, всякой дисциплины. И когда мы, несколько человек, вокруг молодого Железнякова, пытались теоретизировать, тут же сидел полупьяный старший брат Железнякова, гражданский матрос Волжского пароходства, самовольно заделавшийся в матросы корабля «Республика», носивший какой-то фантастический полуматросский, полуштатский костюм с брюками в высокие сапоги бутылками, - сидел здесь и чертил в воздухе пальцем большие кресты, повторяя одно слово: «Сме-е-е-рть!» и опять крест в воздухе: «Сме-е-е-рть!» и опять крест в воздухе - «Сме-е-е-рть!» и так без конца.
Демьян Бедный, сидевший здесь же, искоса смотрел на него и усиленно, от волнения, ел масло без хлеба, стоявшее на тарелке на столике, очевидно, не очень одобряя наше неожиданное ночное путешествие.
- Смее-е-рть!.. - вопил этот человек с иконописным, худым, тусклым, изможденным лицом.
- Сме-е-е-рть!.. - говорил он, чертя кресты, устремляя в одну точку свои стеклянные, помутнелые глаза, время от времени выпивая из стакана крупными глотками чистый спирт, болезненно каждый раз искажавший его лицо, сжимавшееся судорогой. И он в это время делался ужасен и противен, - столь отвратительна была его больная, полусумасшедшая улыбка искривленного рта. Он хватался за грудь, как будто бы там что-то жгло, что-то душило его… Глаза его вдруг вспыхивали фосфорическим цветом гнилушки в темную ночь в лесу, и он опять чертил кресты в воздухе и повторял заунывным, глухим голосом все то же одно, излюбленное им, слово:
- Сма-е-е-рть!.. - Сма-е-е-рть!.. - Сма-е-е-рть!
- Да будет тебе! - зло окликнул его Железняков-младший. Он хихикнул, и я узнал этот смешок, хихикнул еще раз, как-то сжался в кресле, точно ввалился в него, захлебнулся, закашлялся и прохрипел, поднимая кверху судорожно подергивающуюся руку:
- Сма-е-е-рть!.. - Сма-е-е-рть!.. - Сма-е-е-рть!
Был четвертый час ночи. Вдруг в комнату полувбежал коренастый, приземистый матрос, в круглой матросской шапке с лентами, с широко открытой грудью. Его короткая шея почти сливала кудлатую голову с широкой спиной. Он то и дело хватался за револьвер и словно искал глазами, в кого бы разрядить его.
И вдруг остановился посреди комнаты, изогнулся, сразу выпрямился и заплясал матросский танец, широко размахивая ногами, отчего его широкие матросские штаны колебались в такт, как занавески. Другие матросы повскакали с мест и присоединились к нему, выделывая этот вольный танец, сатанинский танец смерти, и когда они, распаленные, вертелись в вихре забытья, вдруг остановились, и он, этот коренастый, а за ним и все другие, запевали песню смерти - смерти Равашоля:
Задуши своего хозяина,
А потом иди на виселицу, -
Так сказал Равашоль!

И каждый из них, а коренастый больше всех и лучше всех, в такт плясу, с чувством злобы и свирепой отчаянности, при слове «Равашоль» делали быстрое движение правой рукой, как будто бы кого-то хватая за глотку и душа, и давя, шевелили огромными пальцами сильных рук, душа изо всех сил, с наслаждением, садизмом и издевательством. И когда невидимые жертвы все падали задушенными, - так был типичен и выразителен танец, - они опять неслись в вихре танца, танца смерти, размашисто и вольно выделывая па там, вокруг тех, кто должен был валяться задушенными, около их ног. И опять песня смерти, и опять скользящие, за горло хватающие, извивающиеся пальцы, пальцы, душащие живых людей.
- Сма-е-е-рть!.. - Сма-е-е-рть!.. - Сма-е-е-рть!.. - громко и заунывно, чертя кресты в воздухе, вопил тот иконописный, с ликом святого с православной иконы… И он поднялся, и он, шатаясь, подошел к этим беснующимся и млеющим в танце смерти, и судорожно брался он за свой наган, то оружие, чем приводил он в исполнение свою заветную мечту.
- Сма-е-е-рть!.. - Сма-е-е-рть!.. - Сма-е-е-рть!.. - и он троекратно осенял большим крестом тех, кто замирал в исступленном кружении.
- Не могу! Не могу! Не могу! Тяжко мне!.. - кричал тот приземистый, и он хватался за грудь, точно стремясь ее разодрать, и извивался и изгибался весь, откидывая голову. Короткая шея его и обнаженная волосатая грудь то смертельно бледнели, то вдруг вспыхивали ярко-красным огнем, заливаемые кровью, и кожа его пупырилась и обсыпалась бисером и делалась той, что называют «гусиной кожей».
- Убить! Надо убить! Кого-нибудь убить!.. - и он искал револьвер, судорожно неверной рукой шаря вокруг пояса. - Жорж, что ты, с ума сошел?.. - крикнул на него Железняков. - Накачайте его!
И ему дали большой стакан чистого спирта. Он, выпив его одним духом, бросил стакан. Разбилось и зазвенело… Схватился за голову, смертельно бледнея, выпрямился, замолк с открытым ртом и остановившимися глазами; шатнулся, шарахнулся и рухнул на диван, недвижимо, мертвецки пьяный.
- О-о-о-х-х-х!.. - пронесся стон, и все стихло. - И вот так каждый день, не может, как наступает рассвет, томится, ищет, душит руками, плачет и хочет убить. На фронте в окопах выползал в эти часы на разведку и переколошматил множество немцев, и здесь ищет кого убить и, бывает, убивает, да мы за ним следим, вот только спиртом и глушим, - спокойно рассказывал мне кто-то из матросов.
Иконописный все чертил кресты, протрезвился, более не вопиял и вдруг, извиняясь, заговорил скороговоркой: - Вот чудак! Я проще! Все прошусь в командировку. Придем с отрядом на станцию, идем тихонько. Где дежурный? Идет офицерик. Я подхожу, улыбаюсь… Он идет, сердешный, и не думает, а я раз! - суну вот моего миленка, - и он показал на наган, - и всегда прямо в печенку снизу, - трах! - и готово! Кувырк! Глазами хлоп! А я его в лоб, если еще жив. И ничего-с! Готов, и все тут. Очень я этих офицериков люблю угощать. И самому, знаете, приятно, тепло делается, и на душе спокойно, радостно, тихо, словно ангелы поют. - И он закрестил крестами.
- И что же вы - много их так? - А как же? Счет веду, не ошибусь. Сорока трех уже поминаю. Упоко-о-ой, г-о-с-п-о-д-и, д-у-ш-и р-а-б-о-в т-в-о-и-х! - затянул он гнусаво и глухо, по-дьячковски. - А вот ноне сорок шесть будет! - таинственно шепнул он, и трижды закрестил крестами, радостно улыбаясь.
- Я тебе! Будет! Иди спать! Нажрался! - сердито заговорил Железняков, чувствуя неловкость своего положения сознательного анархиста. - Пшел! И брат его пошел, и закрестил крестами, и возопил гнусаво и глухо: - Сма-е-е-рть! - Сма-е-е-рть! - Сма-е-е-рть!
На стульях, на диванах, на столах, в углах свалились в пьяном сне матросы-анархисты, пившие спирт. Кое-кто бродил по комнатам. В окнах чуть-чуть блекло. Мы переглянулись и двинулись.
Комнаты с оружием стояли без охраны, двери растворены, - и здесь валялись спящие люди. На крыльце караула не было. Было мертво, запустело, жутко и грустно.
Железняков проводил нас до автомобиля, и мы уехали, подавленные всем виденным. Рабочие комиссары негодовали и говорили, что это одно из самых опасных гнезд. Они все время были в массе и слышали, как там затевались грабежи, открыто говорилось о насилиях над женщинами, о желании обысков, суда и расправы самочинных. Новое правительство они отрицали, как и всякое другое правительство.
- Мы анархисты! - говорили они. - Ну и анархисты! - восклицали рабочие комиссары. - Теперь-то мы видим, что такое анархисты… Это почище наших бандитов, которых мы арестовываем каждый день.
Я решил ранним утром сейчас же обо всем виденном рассказать Владимиру Ильичу, так как ясно осознавал всю ту опасность, которая таилась здесь же, возле нас, под прикрытием наших рядов».
(Бонч-Бруевич В.Д. Воспоминания о Ленине. М.: Наука, 1969))

P.S. И невольно вспоминается реплика персонажа «Оптимистической трагедии» Вс. Вишневского: «А под Зимним вы у нас спрашивали, какой мы партии?!»
P.P.S. Одним словом, дармовой спирт и наркота до хорошего не доведут.
А кто в курсе дальнейшей судьбы старшего брата А.Железнякова? Нигде никаких сведений об нем не сыскивается...
прокурор 2

Досада классика

Горький – Е.П. Пешковой

Очень уж обрадовались смерти Столыпина – глупая радость.
Читала, как в Москве похватали эс-еров? Правая печать накричит много – все арестованные – евреи. Как будто нарочно!
прокурор 2

Символично, однако!

1935 год.
Триумфальную арку, воздвигнутую в честь  победы над Наполеоном, сносят и убирают с глаз долой (официально: "разбирают"), а Триумфальную площадь переименовывают в честь самоубийцы (по официальной версии) Маяковского.
Интересно, кто подкинул партии идею назвать Триумфальную площадь именем "хулигана-главаря-самоубийцы"?
Вместо символа Великой Победы - символ самоликвидации.
Интересно, ставились ли вообще памятники наложившим на себя руки литераторам и прочим деятелям?
P.S. Есенина не берем. Его точно убили, иначе бы по-христиански не похоронили.
прокурор 2

Босяцкая правда

Максим Горький о вреде смерти и межпланетных полетах

"Как все явления нашего мира, смерть есть факт, подлежащий изучению. Наука все более пристально и неутомимо изучает этот факт. Изучать — значит овладевать.
Наука победила оспу, холеру, дифтерит, чуму — эпидемические заболевания, от которых преждевременно погибали десятки тысяч людей. Медики становятся все более опытными и удачливыми борцами против смерти.
Смерть вредна тем, что, внушая людям страх перед нею, вынуждает некоторых тратить ценные силы свои на умозрительное философское исследование тайны смерти. Но философия даже горчичника не выдумала, а горчичник и касторовое масло в деле борьбы против смерти значительно полезнее философии Шопенгауэра или Э. Гартмана.
Смерть вредна тем, что из страха перед нею воображение людей создало богов, потусторонний мир и такие бездарные выдумки, как рай и ад. Но мы давно уже достигли того, что смертные люди наши — горные инженеры, шахтеры, кузнецы — искуснее подземного бога Вулкана, а электротехники — могущественнее и полезнее для жизни, чем Юпитер, бывший владыка молний и громов.
Если же потусторонний мир существует где-то во вселенной, мы его, наверное, откроем, установив сначала между планетное сообщение в нашей солнечной системе, а затем сообщение между мирами.
Смерть вредна тем, что на страхе перед нею основаны религии. В начале созна
Жрецы и церковники, уничтожив религиозное творчество как искусство, создали из религиозных представлений народа бездарные и устрашающие системы морали.
Особенно пагубное влияние на рост культуры имело христианство, наполнившее мир демонами, в которых оно превратило древних, созданных человеком человекоподобных богов.
Люди, которые заявляют, что в прошлом человеку жилось легче и свободней, что Толстой прав, отрицая культуру, что книжность создает только гордость, что Гоголь начал самокритикой, а пришел все-таки к богу, — все это люди ненормальные, нездоровые, с моей точки зрения. Количество таких людей как будто растет, хотя это кажется, может быть* только потому, что их жалобы становятся болезненнее и громче. Все эти жалобы говорят о судорожном припадке индивидуализма, и все они очень удачно оформлены в письме одного крестьянина или мещанина из города Нижнедевицка: В колхозах, вижу, нет свободы моей свободной душе, и лучше уйду в бродяги, чем туда.
Свободной души у этого человека нет и никогда не могло быть, потому что человек издревле живет в борьбе против человека, а не за человека и против природы.
Подлежит уничтожению все, что, так или иначе, в форме препятствий физических со стороны природы и классовой структуры государства или насилий идейных , — например, насилие церкви, — все, что затрудняет свободное развитие сил, способностей людей, развитие процесса культуры, должно быть уничтожено. Дело это успешно начато рабочим классом, именно этим началом и вызываются к жизни агонические судороги индивидуализма».
(М. Горький. Собрание соч. в 30 томах. Т. 25. Статьи и речи 1929 – 1931. М.: 1953)
прокурор 2

Ну не могут они помалкивать!

Пишет В.Т. Третьяков - профессор от политологии
Парламентский монархизм





Сегодня Госдума собирается почтить память Николая II минутой молчания.
А память других руководителей нашей страны в день их смерти? Не припомню такого.
И вообще странно - в парламенте память монарха чтить. Уж тогда логично память князя Львова. Или председателей дореволюционных Дум.
Наконец, на день гибели Николай Романов был рядовым гражданином Российской республики.
Почему бы не почтить тогда минутой молчания память и других граждан России, погибших в 1918 году в России? А ведь много погибло..."
https://v-tretyakov.livejournal.com/2438923.html?utm_medium=email&utm_source=JournalNewEntry

P.S. А вот интересно, кто заставлял профессора  высовываться? В партком вызывали? В АП?
Едва ли.

Вот и получается: от нутра идет.
Давно говорю: "Политолоия" - слово неприличное".
А про то, что "
в парламента память монарха чтить" негоже, - это вообще караул.
Хотелось бы узнать тему докторской диссертации проф. Третьякова и в каком совете он защищался.

прокурор 2

Гоголя на них не было!

Пишет вице-президент Императорской Академии художеств граф Ф.П. Толстой:

«…ожидая императора Николая Павловича, к приезду его чисти­ли, красили, поправляли школы, казармы и прочие общест­венные места, до того запущенные, что для приведения их в порядок сверх поправок, надобно другое прави­тельство, другое правление и другой народ. Чтобы скрыть от Государя нищенство и бедность народа, правительст­во предписало полиции забрать всех нищенствующих в горо­де и запереть в отдаленном скрытом здании; там они, битком набитые, полуголодные, валялись вместе - мужчины, женщи­ны и дети. Бедняки взбунтовались и, чтобы освободиться, ста­ли ломать двери и окна. Полиция взяла свои меры, и их усми­рили. Жаль, что прави­тельству не пришло в голову более глубокомысленное сред­ство: чтобы скрыть от высокого посетителя народную нище­ту - перетопить бы всех бедняков: «Как грустно, что в таком волшебном крае, в таком вос­хитительном климате - такое беспутное правительство и та­кой жалкий народ!”»


Collapse )

прокурор 2

К годовщине Ленской трагедии

https://rusorel.info/tragediya-na-lenskix-priiskax/

Профессор разъярен: редактор поставил текст на сайт, не выправив опечатки даже после повторного обращения к нему.
А Созерцатель считает так: ну пусть все видят, какой у нас Профессор грамотный! 
прокурор 2

"Шумел-гудел пожар парижский"

Когда на Руси случается какая-ниудь ерунда, типа пожара в торговом центре или казино-кабаре-стриптиз-клубе, то левые говорят: "Капитализм виноват!"
Есть у меня несколько человек знакомых блогеров на примете с такой универсальной отмычкой ко всем тайнам бытия.
Ждем. когда они это вновь озвучат.
А по сути - Страшный ЗНАК.
И неважно, даже если подожгли, чтобы спрятать концы в воду перед ревизией - все равно ЖЮТЬ..
А туда ведь только что клоун киевский за ярлыком прилетал. Вот тебе, бабушка, и еще одна версия