Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

прокурор 2

(no subject)

"Мысль о золотом веке сродна всем народам и доказывает только, что люди никогда не довольны настоящим и, по опыту имея мало надежды на будущее, украшают невозвратимое минувшее всеми цветами своего воображения."
(А.С. Пушкин  История села Горюхина)
прокурор 2

Апрельские тезисы (Профессора) в "Наследии Империи"

https://rusnasledie.info/proekt-tovarishha-ulyanova-lenina-zamysel-i-realnost/
Сказать, что я возмущен - это ничего не сказать.
Получается, что ЛЮБОЙ профессор кислых штей может судить  "от ветра головы своея" о вожде мирового пролетариата (пусть он и студент-заочник)!
Безобразие!
Кто есть Профессор, и кто есть постоялец Мавзолея!
Был бы Профессор умен, сам бы там лежал.
И еще: Профессор (подлец) ничего не говорит прямо, а все норовит сослаться на т.наз. "здравый смысл", на "факты".

Знаем мы эти "факты"!
А чего ж он раньше-то молчал?!
Небось, анекдоты про Ильича к сто- и стопятидесятилетию его рождения травил?
А сам, поди, тайком в мавзолею пионером хаживал?!
И еще нашел себе рекламщиков из "Наследия Империи".

Попытаюсь теперь взять у Профессора в долг  (без отдачи, вестимо).
Должны же мы получить хоть какую-то компенсацию за нанесенный нам идейный и моральный ущерб?
прокурор 2

Академические байки

Однажды Анатолий Израилевич Разгон написал книжку под названием "ВЦИК Советов в первые месяцы диктатуры пролетариата». В итоге на титульном листе выходило: "Разгон ВЦИК Советов в первые месяцы диктатуры пролетариата»
Вот такой реприманд!
В результате "главный редактор издательства «Наука», будто бы, категорически от­казался подписывать ее в печать, указав на опасную двусмысленность, возникшую на титульном листе: «Разгон А.И. ВЦИК Советов в первые месяцы диктатуры пролетариата». Мол, что это еще за «разгон ВЦИК»? Монография была подготовлена в рамках комплексной проблемы «Исто­рия Великой Октябрьской социалистической революции». Руководитель ее Научного совета академик И.И. Минц, когда Разгон сообщил ему о воз­никшей проблеме, заявил уверенно: «Все нормально. Укажем название, а далее мелким шрифтом - фамилию автора». И получилось одно другого «не слаще»: «ВЦИК Советов в первые месяцы диктатуры пролетариата. Разгон...»

Разгон, проживающий ныне в США, профессионально сделал об­стоятельную, правоверно-ленинскую книгу с описанием широты полно­мочий ВЦИК. Однако между строк в ней можно было прочесть совсем иное. И про ленинские манипуляции с кадровым составом, предотвратив­шие угрозу образования левоэсеровского большинства в конце 1917 г., и про тщательный подбор Лениным и Свердловым персонального состава большевистской фракции ВЦИК, и про подавление сложившейся в «пар­ламенте» оппозиции Ленину, и про упорное игнорирование Лениным попыток ВЦИК установить хоть какой-то контроль над Совнаркомом. Вдум­чивый читатель, ознакомившись с внешне скромным документальным приложением, мог узнать, как на самом деле развивались взаимоотноше­ния двух высших государственных органов - ВЦИК и Совнаркома. Разгон убедительно показал: в результате манипуляций большевистского руко­водства с количественным и персональным составом ВЦИК, этот высший представительный орган превратился в нечто по сути однопартийное и фактически безвластное.
(Войтиков С. С. Из истории российского «парламента» эпохи диктатуры Ленина // Новый исторический вестник: Журнал. — 2012. — № 32. — С. 37.).
прокурор 2

Коминтерн, как он есть. Вернее, был

Кадры решают все!
Пишет А. Балабанова:
«Я решила отдать все свои силы строительству нового интернационала, и я представляла себе нашу работу как работу по укреплению и сплочению левых сил во всем мире не посредством искусственного стимулирования или разрушения существующих движений, а посредством пропаганды и товарищеской помощи. Я знала, что их уважение можно завоевать лишь качеством нашей программы и превосходством нашего руководства. Но вскоре стало очевидно, что Зиновьев и другие большевики имели в виду другие методы, – методы, которые я считала опасными как для России, так и для рабочего движения за рубежом, последствия которых стали очевидными в течение последующих двух лет. Зачем стараться завоевать лояльность какой-то партии или движения, когда большевикам гораздо легче разрушить его и создать на его руинах послушную секту, зависящую самим своим существованием от Коминтерна? Зачем обсуждать методы, честно противостоять разногласиям во мнениях, когда, имея за собой ресурсы всего государства, гораздо легче дискредитировать своих более грозных оппонентов, подкупить менее порядочных и более слабых?
Я не совсем понимала все это в первые месяцы работы секретарем Коминтерна. Самые худшие из его злоупотреблений развивались постепенно в последующем году.
Больше всего в то время и в следующем году тревожило то, что многие наши представители и посредники были людьми, давно дискредитировавшими себя в рабочем движении за границей.
Их выбрали потому, что у них не было ничего общего с рабочим движением, и поэтому они могли выполнять самые противоречивые и скандальные распоряжения абсолютно механически, не испытывая ответственности. Искатели приключений, соглашатели, даже бывшие гонители тех, кто был связан с коммунистическим движением, – все они были зерном на мельнице Зиновьева. Они уезжали на выполнение секретных заданий, снабженные огромными суммами денег, и как эмиссары Москвы, прибывшие к революционным рабочим за рубежом, они грелись в лучах славы Октябрьской революции.
Если важность их миссии производила впечатление на тысячи верящих в коммунизм, то власть и деньги, исходившие от них, привлекали новых корыстолюбцев со всех сторон. Произвольное создание новых партий и новых рабочих движений на протяжении 1919—1920 годов (особенно после создания Красного профсоюзного интернационала) имело под собой такие средства и возможности, которые может предоставить лишь власть правительственного аппарата. Дорогостоящие организации с многочисленным персоналом возникали за одну ночь. Интернационал стал бюрократическим аппаратом еще до того, как родилось настоящее коммунистическое движение».
прокурор 2

Новости отечественной истории

Оказывается, революционер Феликс Дзержинский "был известен своей борьбой с коррупцией и с олигархическим правлением".
ИА Красная Весна
Читайте материал целиком по ссылке:
прокурор 2

Москва красная 1920

«Столица уже успела стать бюрократическим центром России — чиновников здесь было больше, чем трудящихся. Саша (А. Беркман – анархист, соратник и любовник Э. Гольдман) побывал на ряде фабрик и заводов, и везде была одна и та же картина: всё заброшено, работа стоит, но зато всяких партийных секретарей не в пример больше, чем работяг. Последние даже не скрывали разочарования в Советах из-за чванства, барства и произвола бюрократов, управлявших производством».
Goldman E. Living my life


прокурор 2

Визит к даме

Эмма к Коллонтай
«Я отправилась к госпоже Коллонтай, которая выглядела изумительно: глядя на эту блистательную молодую женщину, невозможно было даже представить себе, что ей уже исполнилось пятьдесят, и недавно она перенесла серьезную операцию. Высокая, статная, каждым движением, каждой черточкой своей она напоминала скорей не пламенную революционерку, а светскую даму. Ее наряд и двухкомнатный номер, в котором она проживала, свидетельствовали о хорошем вкусе, а розы в вазе на столе показались мне, уже свыкшейся с российской серостью, буйством цвета — это были первые розы, которые мне привелось увидеть после высылки. Ее рукопожатие было мягким и сдержанным, хотя она и сказала, что рада меня видеть в «великой, бурлящей России». Она осведомилась, нашла ли я жилье и работу, и пришлись ли они мне по душе, и я ответила, что пока не готова к этому, потому что еще не поняла, в чём от меня будет польза.
Возможно, я пойму это, когда расскажу ей о тревогах и сомнениях, нахлынувших на меня в новой обстановке. По этому поводу переживать не стоит, отвечала она: через это проходят все, кто прибывает в Советскую Россию; это всего лишь временные неудобства, на которые вскоре перестаешь обращать внимание, когда глазам во всей своей красе открывается новое, великое государство. Однако я не согласилась с тем, что гнетущие меня сомнения — пустяки: для меня, сказала я, они настолько важны, что от правильной оценки происходящего зависит моё дальнейшее пребывание в России.
«Ну что же, тогда рассказывайте», — сказала она и, беззаботно откинувшись в кресле, стала внимать снедавшим меня душераздирающим подробностям. Слушала она внимательно, не перебивала, однако всё время, пока я говорила, её холодное красивое лицо оставалось безучастным. «Да, на красочном полотне нашего революционного бытия иногда появляются серые пятна, — сказала она, когда я закончила. — Но если в отсталой стране, населённой забитым народом, вы ставите социальный эксперимент такого невероятного размаха, что на вас ополчается весь мир, они неизбежны. Впрочем, они исчезнут сами собой, когда мы победим на всех фронтах и станем учить людей».
<   >.
"Вот это да! На людей устраивают облавы, их бросают в тюрьмы и расстреливают за идеи, их от мала до велика берут в заложники; всякий малейший протест жестоко подавляется, пышным цветом расцветают несправедливость и подхалимство, человеческие ценности преданы забвению, сам дух революции ежеминутно попирают и распинают, но всё это не более чем “серые пятна”, думала я, и от этих мыслей меня пробирало холодом».
Goldman E. Living my life
прокурор 2

Диалоги Эммы Гольдман 1920.

Эмма и Горький
«Горький воздел руки: «Отчего же вы удивляетесь увиденному в Стране Советов? Вы опытная революционерка, а посему должны знать, что революция дело мрачное и без­жалостное. Бедная Россия отстала и неразвита, а ее жители, веками пребывавшие во тьме невежества, — самый грубый и ленивый народ в мире».

От этих ужасных слов в адрес всего русского у меня перехватило дыхание; буде это и так, сказала я ему, но столь огульное обвинение, по меньшей мере, чудо­вищно — ни один из российских писателей никогда не произ­носил ничего подобного, и лишь он, Максим Горький, первым взглянул на это с иной стороны, не сваливая вину на осаду, Деникиных и колчаков.

Он недовольно заметил, что «романтическая концепция на­ших литературных гениев» в корне неверно рисует и русского человека, и то, как ему надлежит бороться со злом. Революция разбила представления о крестьянине как о наивном добряке, показав, что он может быть жесток, скуп, ленив и необуздан в своей садистской радости; роль же всех этих контрреволюционных Юденичей, добавил он, слишком очевидна, поэтому нет нужды упоминать ни о ней, ни об интеллигенции, более полувека талдычившей о революции, но первой нанесшей ей в спину удар саботажа и заговоров. Однако всё это следствия, а не главная причина, корни которой уходят в грубость и отсталость русского народа, сказал он: в России нет культурных традиций и общих ценностей, нет уважения к человеческим правам и к самой жизни, и это невозможно изменить ничем, кроме как принуждением и силой, к которым веками привы­кали русские люди.

Я живо возразила, сказав, что, вопреки его вере в превосходство других народов, первыми поднялись именно необразованные и отсталые русские люди, которые всего за двенадцать лет встряхнули Россию сразу тремя революциями и дали жизнь Октябрю.

«Красиво, — заметил Горький, — но не совсем верно». Он признал заслуги крестьянства в октябрьском перевороте, хотя, с его точки зрения, это было все-таки не всеобщим осознанным порывом, а всего лишь выплеском копившегося десятилетиями гнева, и без направляющей ленинской Руки грандиозные цели Октября, скорее всего, не были бы до­стигнуты. Горький утверждал, что истинным отцом революции был Ленин, гений которого ее придумал, вера вскормила, а его стараниями она созрела. Прочие же, то есть горстка большевиков, опиравшихся на рабочих Петрограда и кронштадтских матросов, лишь помогли этому детищу явиться на свет, но с самого момента рождения Октября его пестовал именно Ленин.

«Этот ваш Ленин прямо чудотворец какой-то! — воскликнула я. — А ведь вы не всегда считали его божеством, а его соратников непогрешимыми!» Я напомнила Горькому его язвительные обвинения в адрес большевиков в газете «Жизнь», которую он редактировал во времена Керенского; почему же он изменил свою точку зрения? Да, он нападал на большевиков, признал Горький, но развитие событий убедило его в том, что революция в дремучей, населенной варварами стране без жесточайших методов защиты обречена. Большевики не скры­вают, что наделали множество ошибок и продолжают их совер­шать, но подавление свобод одной личности ради всеобщих интересов, ЧК, тюрьмы, террор и казни — всё это выбирали не они: Советская Россия была вынуждена применить эти не­избежные в революционной борьбе меры.

Он явно утомился, и я не стала его задерживать, когда он засобирался; пожав мне руку, он, сгорбившись, вышел из купе. Я тоже устала, но больше от тщетных попыток понять, какой же из двух представших передо мной Горьких ближе подобрался к разгадке русской души — создатель «Макара Чудры», «Челкаша», «На дне», «Двадцать шести и одной», бытописатель русского народа, рисовавший его человечным, по-детски про­стодушным и трогательным в своих призрачных надеждах, или тот, что жил на «дне жизни», где «грязь и тьма», и слышал «правдивый голос», точнее, «звериный рык оставшихся там, внизу, которые отпустили [его]... для свидетельства о страда­ниях их»? Когда Горький открыл подлинную Россию — напи­сав эти строки или принявшись обожествлять Ленина? «Сто миллионов людей, жестоких дикарей, которых можно держать в узде только варварскими методами»... Действительно ли он верил этим чудовищным бредням, или сам приду­мал их, тщась возвеличить своего божка? Горький был моим кумиром, и я ни в коей мере не собиралась его ниспровергать, но окончательно убедилась: мои сомнения не разрешит ни он, ни кто другой; только время и долгие, методичные поиски помогут мне понять цепь причин и следствий революционной борьбы в России».

Goldman E. Living my life.
прокурор 2

Диалоги 1920 года

Эмма Гольдман интервьюирует Гришку Зиновьева - хозяина Питера

«… я завалила вопросами Зиновьева: “Неподалеку от Петрограда полно леса, почему же город замерзает?”
“Да, топлива хватает, — отвечал Зиновьев, — но что толку? Мы в осаде; людей нет, тяги нет, откуда же взяться лесу в городе?”
“А жители? не унималась я. Разве нельзя обратиться к ним с призывом взять топоры и веревки и привезти дрова самим же себе? И разве это не сплотит людей и не настроит их за вас?”
Это облегчит их страдания, отвечал Зиновьев, но отвлечет от первоочередных задач.
Я спросила, в чем же они состоят. “В том, чтобы сосредоточить всю власть в руках передового пролетариата и авангарда революции, объяснил Зиновьев, — то есть Коммунистической партии”.
“Дорогой ценой достанется вам эта власть”, — заметила я.
“Увы, это так, — кивнул он, — но единственная действенная сила в революционную эпоху — это диктатура пролетариата. Анархия и самостоятельность местных советов, пропагандируемые вашими вождями, возможно, принесут пользу в будущем, но не здесь и не сейчас, не в России, которую Деникины и Колчаки спят и видят, как бы раздавить и уничтожить — всю страну! А ваши соратники пекутся о судьбе одного-единственного города”.
То, что в полуторамиллионном Петрограде население уменьшилось до четырехсот тысяч человек, было, по мнению коммунистов, пустяком... Я вышла от этого человека, убежденного в непререкаемой мудрости партии, нашедшего теплое местечко в созвездии марксистских небожителей и считающего себя одним из его главных светил, в полном отчаянии».
Goldman E. Living my life.
прокурор 2

Деньги любили даже чекисты

Старый одесский бундовец рассказывает американской анархистке Эмме Гольдман о работе ЧК.

То разговор евреев меж собою. Врать друг другу им не имело смысла.

Одесса, 1920.

«ЧК же — это вообще банда душегубов. Все в ней поголовно вымогатели и взяточники, которые без зазрения совести заставляют арестованных платить им выкуп за свою жизнь. Если те не в состоянии это сделать, их просто расстреливают без суда и следствия, тогда как крупные спекулянты, приговорённые к смерти, преспокойно выходят на свободу, разумеется, если заплатят.

Есть у чекистов и другой способ обогащения — ложные расстрелы. Как, вы не знаете, о чём я? Родным некоего известно­го в определённых кругах человека сообщают, что его казни­ли, и пока семья скорбит, нежданно из ЧК приходит посланец, который говорит: дескать, произошла ошибка, их родствен­ник еще жив, но спасёт его только определенная взятка, не­пременно огромных размеров. Конечно же, в такие минуты Денег никто не считает: люди продают всё, что у них есть, за­лезают в долги, но находят нужную сумму, и деньги отдаются тому самому посланнику, после чего его больше никто и ни­когда не видит. Всё продумано: если кто-то пробует протесто­вать, его тоже арестовывают и обязательно расстреливают — теперь уже “за попытку подкупа ЧК”.

{C}{C}Чуть ли не каждое утро грузовик, набитый обреченными на смерть людьми, уложенными лицами вниз со связанными Руками и ногами, громыхал на огромной скорости по “Чекист­ской” улице в сторону пригородов. Для пущей уверенности над ними возвышались вооруженные караульные, а рядом с грузовиком скакали конные чекисты, стрелявшие в каждого, кто осмеливался посмотреть на эту печальную процессию, от которой вскоре оставался лишь узкий след колёс: лишь он мог поведать о последних минутах тех, кого отправили на смерть».

(Goldman E. Living my life.)