Category: общество

прокурор 2

Гвардия Революции

Вспоминает секретарь Ильича В.Д. Бонч-Бруевич:

«В одной из комитетских комнат на диване, на стульях, креслах сидело несколько человек матросов. Мы вошли сюда с Железняковым. Наш разговор быстро перешел на теоретическую тему об анархизме и социализме, а когда он и некоторые его товарищи узнали, что я лично знаю П.А. Кропоткина, они с живым интересом просили рассказать о нем, и мой рассказ они слушали с жадностью.
В теориях матросы были не крепки, и, чувствуя, что они не могут мне возразить, я постарался этот разговор прикончить, дабы им не было бы обидно. В сущности, анархизма у них никакого не было, а было стихийное бунтарство, ухарство, озорство и, как реакция военно-морской муштры, неуемное отрицание всякого порядка, всякой дисциплины. И когда мы, несколько человек, вокруг молодого Железнякова, пытались теоретизировать, тут же сидел полупьяный старший брат Железнякова, гражданский матрос Волжского пароходства, самовольно заделавшийся в матросы корабля «Республика», носивший какой-то фантастический полуматросский, полуштатский костюм с брюками в высокие сапоги бутылками, - сидел здесь и чертил в воздухе пальцем большие кресты, повторяя одно слово: «Сме-е-е-рть!» и опять крест в воздухе: «Сме-е-е-рть!» и опять крест в воздухе - «Сме-е-е-рть!» и так без конца.
Демьян Бедный, сидевший здесь же, искоса смотрел на него и усиленно, от волнения, ел масло без хлеба, стоявшее на тарелке на столике, очевидно, не очень одобряя наше неожиданное ночное путешествие.
- Смее-е-рть!.. - вопил этот человек с иконописным, худым, тусклым, изможденным лицом.
- Сме-е-е-рть!.. - говорил он, чертя кресты, устремляя в одну точку свои стеклянные, помутнелые глаза, время от времени выпивая из стакана крупными глотками чистый спирт, болезненно каждый раз искажавший его лицо, сжимавшееся судорогой. И он в это время делался ужасен и противен, - столь отвратительна была его больная, полусумасшедшая улыбка искривленного рта. Он хватался за грудь, как будто бы там что-то жгло, что-то душило его… Глаза его вдруг вспыхивали фосфорическим цветом гнилушки в темную ночь в лесу, и он опять чертил кресты в воздухе и повторял заунывным, глухим голосом все то же одно, излюбленное им, слово:
- Сма-е-е-рть!.. - Сма-е-е-рть!.. - Сма-е-е-рть!
- Да будет тебе! - зло окликнул его Железняков-младший. Он хихикнул, и я узнал этот смешок, хихикнул еще раз, как-то сжался в кресле, точно ввалился в него, захлебнулся, закашлялся и прохрипел, поднимая кверху судорожно подергивающуюся руку:
- Сма-е-е-рть!.. - Сма-е-е-рть!.. - Сма-е-е-рть!
Был четвертый час ночи. Вдруг в комнату полувбежал коренастый, приземистый матрос, в круглой матросской шапке с лентами, с широко открытой грудью. Его короткая шея почти сливала кудлатую голову с широкой спиной. Он то и дело хватался за револьвер и словно искал глазами, в кого бы разрядить его.
И вдруг остановился посреди комнаты, изогнулся, сразу выпрямился и заплясал матросский танец, широко размахивая ногами, отчего его широкие матросские штаны колебались в такт, как занавески. Другие матросы повскакали с мест и присоединились к нему, выделывая этот вольный танец, сатанинский танец смерти, и когда они, распаленные, вертелись в вихре забытья, вдруг остановились, и он, этот коренастый, а за ним и все другие, запевали песню смерти - смерти Равашоля:
Задуши своего хозяина,
А потом иди на виселицу, -
Так сказал Равашоль!

И каждый из них, а коренастый больше всех и лучше всех, в такт плясу, с чувством злобы и свирепой отчаянности, при слове «Равашоль» делали быстрое движение правой рукой, как будто бы кого-то хватая за глотку и душа, и давя, шевелили огромными пальцами сильных рук, душа изо всех сил, с наслаждением, садизмом и издевательством. И когда невидимые жертвы все падали задушенными, - так был типичен и выразителен танец, - они опять неслись в вихре танца, танца смерти, размашисто и вольно выделывая па там, вокруг тех, кто должен был валяться задушенными, около их ног. И опять песня смерти, и опять скользящие, за горло хватающие, извивающиеся пальцы, пальцы, душащие живых людей.
- Сма-е-е-рть!.. - Сма-е-е-рть!.. - Сма-е-е-рть!.. - громко и заунывно, чертя кресты в воздухе, вопил тот иконописный, с ликом святого с православной иконы… И он поднялся, и он, шатаясь, подошел к этим беснующимся и млеющим в танце смерти, и судорожно брался он за свой наган, то оружие, чем приводил он в исполнение свою заветную мечту.
- Сма-е-е-рть!.. - Сма-е-е-рть!.. - Сма-е-е-рть!.. - и он троекратно осенял большим крестом тех, кто замирал в исступленном кружении.
- Не могу! Не могу! Не могу! Тяжко мне!.. - кричал тот приземистый, и он хватался за грудь, точно стремясь ее разодрать, и извивался и изгибался весь, откидывая голову. Короткая шея его и обнаженная волосатая грудь то смертельно бледнели, то вдруг вспыхивали ярко-красным огнем, заливаемые кровью, и кожа его пупырилась и обсыпалась бисером и делалась той, что называют «гусиной кожей».
- Убить! Надо убить! Кого-нибудь убить!.. - и он искал револьвер, судорожно неверной рукой шаря вокруг пояса. - Жорж, что ты, с ума сошел?.. - крикнул на него Железняков. - Накачайте его!
И ему дали большой стакан чистого спирта. Он, выпив его одним духом, бросил стакан. Разбилось и зазвенело… Схватился за голову, смертельно бледнея, выпрямился, замолк с открытым ртом и остановившимися глазами; шатнулся, шарахнулся и рухнул на диван, недвижимо, мертвецки пьяный.
- О-о-о-х-х-х!.. - пронесся стон, и все стихло. - И вот так каждый день, не может, как наступает рассвет, томится, ищет, душит руками, плачет и хочет убить. На фронте в окопах выползал в эти часы на разведку и переколошматил множество немцев, и здесь ищет кого убить и, бывает, убивает, да мы за ним следим, вот только спиртом и глушим, - спокойно рассказывал мне кто-то из матросов.
Иконописный все чертил кресты, протрезвился, более не вопиял и вдруг, извиняясь, заговорил скороговоркой: - Вот чудак! Я проще! Все прошусь в командировку. Придем с отрядом на станцию, идем тихонько. Где дежурный? Идет офицерик. Я подхожу, улыбаюсь… Он идет, сердешный, и не думает, а я раз! - суну вот моего миленка, - и он показал на наган, - и всегда прямо в печенку снизу, - трах! - и готово! Кувырк! Глазами хлоп! А я его в лоб, если еще жив. И ничего-с! Готов, и все тут. Очень я этих офицериков люблю угощать. И самому, знаете, приятно, тепло делается, и на душе спокойно, радостно, тихо, словно ангелы поют. - И он закрестил крестами.
- И что же вы - много их так? - А как же? Счет веду, не ошибусь. Сорока трех уже поминаю. Упоко-о-ой, г-о-с-п-о-д-и, д-у-ш-и р-а-б-о-в т-в-о-и-х! - затянул он гнусаво и глухо, по-дьячковски. - А вот ноне сорок шесть будет! - таинственно шепнул он, и трижды закрестил крестами, радостно улыбаясь.
- Я тебе! Будет! Иди спать! Нажрался! - сердито заговорил Железняков, чувствуя неловкость своего положения сознательного анархиста. - Пшел! И брат его пошел, и закрестил крестами, и возопил гнусаво и глухо: - Сма-е-е-рть! - Сма-е-е-рть! - Сма-е-е-рть!
На стульях, на диванах, на столах, в углах свалились в пьяном сне матросы-анархисты, пившие спирт. Кое-кто бродил по комнатам. В окнах чуть-чуть блекло. Мы переглянулись и двинулись.
Комнаты с оружием стояли без охраны, двери растворены, - и здесь валялись спящие люди. На крыльце караула не было. Было мертво, запустело, жутко и грустно.
Железняков проводил нас до автомобиля, и мы уехали, подавленные всем виденным. Рабочие комиссары негодовали и говорили, что это одно из самых опасных гнезд. Они все время были в массе и слышали, как там затевались грабежи, открыто говорилось о насилиях над женщинами, о желании обысков, суда и расправы самочинных. Новое правительство они отрицали, как и всякое другое правительство.
- Мы анархисты! - говорили они. - Ну и анархисты! - восклицали рабочие комиссары. - Теперь-то мы видим, что такое анархисты… Это почище наших бандитов, которых мы арестовываем каждый день.
Я решил ранним утром сейчас же обо всем виденном рассказать Владимиру Ильичу, так как ясно осознавал всю ту опасность, которая таилась здесь же, возле нас, под прикрытием наших рядов».
(Бонч-Бруевич В.Д. Воспоминания о Ленине. М.: Наука, 1969))

P.S. И невольно вспоминается реплика персонажа «Оптимистической трагедии» Вс. Вишневского: «А под Зимним вы у нас спрашивали, какой мы партии?!»
P.P.S. Одним словом, дармовой спирт и наркота до хорошего не доведут.
А кто в курсе дальнейшей судьбы старшего брата А.Железнякова? Нигде никаких сведений об нем не сыскивается...
прокурор 2

Vox populi

Пишет Ив. Наживин:
"Приезжаю раз как-то на Колокшу. Смотрю, старенький станционный сторож, который знал меня еще ребенком, таинственно кивает мне головой, отзывая в сторону.

— В чем дело, дедушка?
— Посоветываться маленько, Иван Федоровнч… — тихонько проговорил старик. — Приехали к нам намедни в Иваньково какие-то два хахаля из города и давай уговаривать мужиков: подпишись да подпишись под Марью Спиридонову… Мы уперлись: к чему это пристало под бабу подписываться — нюжли уж в Paceе ни одного умного мужика не осталось?... И кто она такая, эта самая Марья Спиридонова? Те вытащили бумагу, вычитывают: в таком-то году застрелила какого-то габернатура, потом сослали ее в каторгу, а теперь, вишь, ослобонилась и за нас уж постоит. Тут мы все как один встали: долой!.... Довольно с нас этих каторжных! И так от них никакого житья не стало.  Так и прогнали… А теперь вот и взяло нас сумнение: не вышло бы чего в ответ как бы не быть.
— Я думаю, ничего, обойдется…
Эта тема о каторжных была весьма популярна по деревням и смущала очень многих. Когда газеты разнесли по деревням биографии многих общественных деятелей, которые раньше „страдали за народ, а с переворотом стали во главе управления, у деревни, благодаря их прошлому, которое мы всячески, конечно, выхваляли, создалось убеждение, что „Poccией правят теперь каторжники. И не могу по совести сказать, что эти революционные послужные списки очень содействовали укреплению в массах нового строя…
И замечательно было то какое-то полное отупение, с которым выслушивали мужики наши похвалы всем этим наивным альтруистам. Ничто так не чуждо крестьянину, как эта вот наша „ любовь беззаветная к народу “. Он совершенно не может понять, как это так вдруг можно что-то там делать „задаром“. Он во всех этих делах самопожертвования видит какой-то очень хитрый жульнический трюк, которого он не может раскусить, и это его очень беспокоит. Он несомненно убежден, что и Нарымский край, и стрельба по министрам, и наши восхваления „каторжных", все это как-то клонится к нашей выгоде. Конечно, Керенские, забравшиеся потом во дворцы и царские автомобили, только укрепили его в этом его убеждение; ему стало понятно, из-за чего мы так распинались. . . Замечательна в этом отношении запись, сделанная И.А. Буниным в орловской деревне. Вот как там понимали бабушку русской революции, например:
— Бабка-то?... Как же, знаю… Ея патрет во всех фальетонах печатали, — говорил один из федеративных. — Маленькая такая, а глаза злющие-презлющие… Говорят, сорок лет в остроге на цепи содержали, а уморить не могли… И до чего же, братец ты мой, титра: в остроге, и то мильён ухитрилась нажить!
А теперь вот под себя мужиков скупает… Говорит: и в солдатах служить не будете, и земли дам, и все такое… Ну, а мне какая надобность: из годов я вышел, служить не возьмут, а земля-то и своя вон валяется дарма…
И никакие силы не земные, ни небесные не засыплют этой страшной пропасти между выспренними болтунами этими и народом!..."
прокурор 2

(no subject)

Горький - Е.П. Пешковой
Вторая половина марта 1918, Петроград

«Здесь, “когда начальство ушло” (название книги В.В. Розанова “Когда начальство ушло”. Имеется в виду переезд советского правительства в Москву – Созерцатель), все его ругают, и особенно крепко - рабочие, что вполне естественно, ибо никогда еще и никто не обманывал так нагло рабочий класс, как обманул его Ленин, “мужицкий вождь” и Чернов - № 2-й.
Плохо, брат! Так плохо, что опускаются руки и слепнут глаза».
прокурор 2

"Мы придем к победе коммунистического труда!"

Пишет Ив. Наживин
«… Между тем докатилась до нас эпидемическая волна этих бессмысленных общественных работ, — бессмысленных потому, что везде безработные насчитывались десятками тысяч, получали от казны ежедневное довольно приличное содержание, нужды в неумелых руках буржуазии не было, конечно, никакой, но надо было отмстить буржуазам за ту рану, которую нанесла вождю пролетариата, Ленину, еврейка Каплан, совсем не буржуазка! Меня с семьей не тронули, но большинство моих знакомых отправилась мыть полы в казармах, мести улицы, чистить отхожие места.
И в этом распоряжении, как и во всем, сказалась мудрость нового начальства: все домовладельцы были записаны в число буржуазов, хотя дома их были уже национализованы и они не были уже домовладельцами: и каждому известно, что среди домовладельцев в провинциальном захолустье есть такие, которые сами ходят ежедневно на поденщину, чтобы заработать себе на пропитание. И вот эти полунищие старики п старухи пошли на эти новые постройки пирамид для новых фараонов, а многие обеспечившие себя весьма недурно недомовладельцы остались в сторонке… Потом созвали интеллигентных женщин шить мешки, а так как ниток не было, то приказали шить без ниток и десятки женщин, сидели и, держа на коленах холстину, делали вид, что шьют» (Записки о революции 1917 - 1921).

А это опять Питирим Сорокин:
«На своих лекциях я никогда не играл в политику. Я никогда напрямую не пытался подорвать существовавшую систему, существовавшую систему, но сообщал слушателям научные данные, не заботясь о том, подтверждают они или не подтверждают коммунистические теории. Когда я рассказывал о социальном устройстве Древнего Египта при Птолемеях, Древнего Перу и Спарты, Римской империи в III—IV вв. н.э., моей вины не было в том, что аудитория разражалась смехом и возгласами: Это же в точности как наш коммунистический режим. Не было моей вины и в том, что слушатели единодушно сходились во мнении, что никогда за всю историю коммунистический строй не обеспечивал ни равенства, ни свободы, не улучшал положение масс и не снижал уровень эксплуатации трудящихся. Если моя научная информация приходилась по нраву нашим правителям, я не огорчался, а даже был счастлив от того, что могу представлять факты такими, каковы они есть.
Быть социологом в таких условиях было чертовски сложно, но я хотел остаться честным.
Спустя тридцать лет мы находим вместо этого очень старую и очень знакомую разновидность тоталитаризма или полицейского государства, не имеющую ничего общего с обещанным революцией утопическим обществом. После тридцати лет строительства, оплаченного миллионами человеческих жизней, принесенных ему в жертву, невыносимыми страданиями еще большего числа людей, революция построила всего лишь разновидность коммунистически-тоталитарного типа общества, бытовавшего в Древнем Египте, особенно в Птолемеевский период; в древнем Китае, в начале нашей эры и в XI веке; в древней Спарте, Липаре, Западной Римской империи после 301 года н.э., в Византии, в древней Мексике и Перу; и затем отчасти представляемого полицейскими государствами (Polizei Staaten) XVI, XVII и XVIII веков, - если упоминать лишь некоторых предшественников советского типа общества. Во всех этих случаях большая часть орудий и средств производства была национализирована; почти вся хозяйственная деятельность была в руках у правительства, а государство жесточайшим образом контролировало почти каждый поступок, все взаимоотношения и частную жизнь своих подданных. Правители считали себя элитой (милостью Божьей или благодаря собственным усилиям), которая лучше знает, что есть благо для народа, не советуясь с ним и не будучи им избираемой.
Короче говоря, реальное общество, созданное революцией, оказалось разновидностью того типа, который, по заявлениям самого коммунистического правительства, был очень древним, чрезвычайно деспотичным, очень угнетающим, крайне несправедливым и очень плохим - как характеризовали коммунистические правители все эти прошлые тоталитарные общества. Некоторые наивные коммунистические идеологи, возможно, верят, что, поскольку они сами стали все контролирующим и все решающим правительством, их тоталитарная разновидность радикально отличается от прошлых разновидностей. Такая наивность, однако, едва ли разделялась большинством вождей революции и еще меньше может быть принята историей, народом и человечеством в целом.
Потерпев трагическую неудачу в этом основном пункте, революция оказалась несостоятельной в том, что касается всех существенных характеристик общества обещанного сравнительно с характеристиками общества реально построенного".
прокурор 2

Оккультизм и аборты

Настоятельно рекомендуется к прочтению. Неким чЮдесным образом в мой блог это НЕ вставлялось, равно как и мысли об Ильиче.

"СЧАСТЛИВЫЕ АБОРТОВ НЕ ДЕЛАЮТ!"

https://tsakaloktonos.livejournal.com/865.html
прокурор 2

Ностальгическое

Коммунизм по-ленински - 1918
Любителям и апологетам Светлого Прошлого
Вспоминает классик мировой социологии и культурологии Питирим Сорокин: «…еще за два часа до открытия продкома я встал в длиннющую очередь. Около полудня я получил, но еще не сами карточки, а ордер на их получение. Пришлось еще далеко идти до районной конторы, но там выстроилась такая очередь, что я понял: карточек мне сегодня не видать. И снова я побрел в секретную столовую и преступно съел там тарелку пшенной каши.
Только через два дня я получил вожделенные карточки: хлебную карточку, продуктовую, карточку на табак, на керосин и вещевую карточку. Как профессор, я получил карточки второй категории. Карточки первой категории полагались только советским служащим и некоторым рабочим. Карточки третьей категории предназначались “буржуазным элементам” и “эксплуататорам”. По этим карточкам выдавали столько, чтобы можно было, по словам Зиновьева, “не забыть запах хлеба”. И действительно, по ним не выдавали ничего. Профессорам, как “полупаразитарному классу”, давали карточки второй категории, которых едва хватало только на то, чтобы не умереть с голоду.
- Наконец-то я закончил сбор этих проклятых карточек, - похвастался я перед друзьями.
- Молодец, - ответили мне, саркастически улыбаясь. - Только учти: иметь карточки на продукты, одежду и топливо, это одно, а вот получить по ним эти продукты, одежду и топливо - это совсем другое. И вообще, можешь выбросить карточки на продукты и топливо. Но остальные оставь, может быть, по ним и получишь что-нибудь.
Целую неделю я угробил на то, чтобы получить эти карточки, а теперь, оказывается, их надо выбросить. Адаптация к большевистскому раю, как я понял, становилась все труднее. Мне пришло на ум, что старую социалистическую формулу каждому - по потребностям теперь можно было бы перефразировать в формулу: каждому - по его карточкам. Вот только карточки, к сожалению, ни съесть, ни надеть на себя нельзя. Поэтому правильно формула должна звучать так: “Никому - ничего, пока сам не добудет, в обход законов коммунистического правительства”».
P.S. Спасибо Кронштадтским бузотерам и тамбовским мужикам и женщинам. Это они спасли нас от прямого действия коммунизма с рожей Лукича. И будем помнить, что термин "военный коммунизм" был придуман позднее.
Из стыдливости и научно-политической наглости.
прокурор 2

Властители дум

Горький - Е.П. Пешковой
16(29) октября 1910, Капри

«“У последней черты” Арцыбашева – мерзость, и мерзость – болезненная.
Глуп он, этот Арцыбашев. И – нищ. В его романе ты встретишь Ивана Ильича – Толстого, Фон-Корена – Чехова, и много знакомых людей Достоевского: Арбузов – Рогожин, это несомненно! Есть Свидригайлов, чуется Кириллов – и все – опошлены. Написано – хуже “Санина”.
Из России – доходят все печальные вести, поскольку речь идет о литераторах и литературе. Куприн допился до галлюцинаций. Леонид (Андреев) – страдает манией величия в злейшей форме. Его – нестерпимо жалко.
Временами он и сам понимает драматизм своего положения. Относятся к нему – насмешливо и грубо: недавно одна дама назвала его в лицо “хамом”.
Вообще, как видно, литератор совершенно утратил старое обаяние и свой престиж в обществе.
А на меня всё клевещут. Теперь вот связали мое имя с экспроприацией в Миассе, а Столыпин в “Н(овом) В(ремени)” написал, что в школе каприйской я учил рабочих делать бомбы. Чепуха и глупость, но – досадно, скучно».
прокурор 2

(no subject)

Горький Е.П. Пешковой и М.А. Пешкову
Около 5 марта 1918, Петроград

"Нас закрыли и - кажется - в воскресенье будут судить “за призыв к низвержению Советской власти”. Привлечены к суду Десницкий и Суханов, но на скамью подсудимых сядет вся редакция: и Базаров, и я, и все прочие. Таково наше желание.
Будет нечто изумительное по нелепости. Настроение здесь – сама представляешь - каково! Гнилой воздух насыщен отравляющими душу слухами. Ужасно!
Измученный обыватель вожделеет к немцу, - авось сей последний придет и устроит порядок!
На улицах - грабят, между прочими раздели Стучку и Урицкого, двух членов правительства. Так проводится в жизнь лозунг “грабь награбленное”.
Не понимаю, что будет дальше, кроме всеобщего погрома? Погром кажется неизбежным.
Говорят, у Вас тоже погром? Целы ли вы?
Ох, и тяжело же!"
прокурор 2

".... и сердцу тревожно в груди..."

Горький - Е.П. Пешковой
19 марта 1917, Петроград
«Я - пессимист и, кажется, даже мизантроп. На мой взгляд, преобладающее население России составляют злые и глупые свиньи. Их особенно много в Москве, и для меня не будет ничего удивительного, если они, разобрав линию ж.-д. на Петербург, выморят в нем революцию голодом.
Нет сомнения, что у вас очень быстро развивается контр-революция, самая пакостная и страшная - обывательская.
Я очень боюсь солдат местного гарнизона и еще больше - мужика.
Если он не восстановит монархию, то создаст анархию. Особенно много обещает в этом смысле столыпинский мужичок, хуторянин.
Мы вообще переживаем момент крайне сложный и жуткий. Я не знаю, не вижу - как мы разберемся в хаосе развалин, унаследованных нами?
Вокруг меня все ликуют, а я чувствую себя среди людей, которые говорят на языке, не понятном мне».
прокурор 2

Пропаганда терроризма

Горький - Ч.Т.Х. Райту
28 декабря 1906 (10 января 1907), Капри
г. Чарльз Райт, в Лондоне

«Террористические акты революционных групп - акты самозащиты или мести - вполне законной, согласитесь. Нападает сильный на слабого, правительство убивает сотни и тысячи, оно убивает каждый день несколько человек, террористы – уничтожают людей, подобных Игнатьеву или Плеве, или Мину, людей, которые у Вас в Англии были бы сосланы на каторгу, т.е. уничтожены обществом и законом.
Я уверен, что если бы Ваш народ умирал с голода - как умирают теперь русские мужики - если бы Ваши министры запрещали его кормить - как это делают наши русские министры - английское общество потребовало бы суда над такими людьми и - осудило бы их.
Я пишу все это, зная уважение англосаксов к закону, зная, что вас, англичан, отталкивает в русской революции террор. Но – будьте справедливы. Вы должны понять, что творцом анархии в стране является правительство во главе с царем, поощряющим убийц наградами, творцом террора является правительство. Оно бьет, ему отвечают.
Я слишком ценю человека для того, чтобы оправдывать убийства, но, уважая человека, я должен признать за ним право самозащиты, не так ли?»
М. Горький
Капри.
10-го января 1906.