Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

прокурор 2

(no subject)

"Мысль о золотом веке сродна всем народам и доказывает только, что люди никогда не довольны настоящим и, по опыту имея мало надежды на будущее, украшают невозвратимое минувшее всеми цветами своего воображения."
(А.С. Пушкин  История села Горюхина)
прокурор 2

Просмотром ленты навеяло...

"Мысль о золотом веке сродна всем народам и доказывает только, что люди никогда не довольны настоящим и, по опыту имея мало надежды на будущее, украшают невозвратимое минувшее всеми цветами своего воображения."
(А.С. Пушкин  История села Горюхина)
прокурор 2

(no subject)

С превеликим удовольствием прочел, опуликованную в газете "Правда", рецензию на фильм о Стеньке Разине, о чем напомнил своим читателем мой Друг  u-boot-man. Спасибо ему за это большущее!
См.: https://u-boot-man.livejournal.com/373504.html
И вот, что вспоминлось мне по сему поводу...

Стенька Разин: версия-лайт
Однажды, работая в секретной части Историко-архивного управления министерства иностранных дел, старший референт А.С. Пушкин обнаружил переписку Главных судей Разбойного и Посольского приказов Московского Царства. В документах говорилось о предложении, сделанном Стенькой Разиным персидскому шаху относительно возможных территориальных уступок Руси в пользу Персии («по самую Казань, або Тверь»). В обмен на это Стенька предлагал признать его легитимным православным царем. С целью закрепления союза двух царств Разин просил отдать ему в жены красавицу-княжну из числа тех, «коих Великому Государю всея Персиды не жаль, и в коих он ни малой нужды не имает».
Содержание документов поразило Пушкина, и у него родилась идея написать «Историю Стеньки Разина», дополнив ее романом в прозе «Шахская дочка». Однако для этого требовалось снятие с документов грифа особой важности. С этой целью Пушкин обратился к шефу своего ведомства – министру иностранных дел, а в прошлом генеральному обер-прокурору СССР А.Я. Вышинскому с просьбой разрешить публикацию выбранных мест из переписки древнерусских должностных лиц.
Вышинский внимательно выслушал своего референта и сославшись на отсутствие у него как министра необходимых полномочий, рекомендовал обратиться по данному вопросу непосредственно к Секретарю ЦК ВКП(б) товарищу Сталину.
Товарищ Сталин поблагодарил Пушкина за ценную находку, однако публикацию исторического исследования «История Стеньки Разина» и романа «Шахская дочка» счел несвоевременной и не имеющей коммерческой перспективы, а посему денег из своих личных сбережений в долг не дал.
По мнению вождя, «Истории Стеньки Разина» могла быть истолкована в качестве пропаганды самозванства и покушения на территориальную целостность государства под лозунгом «Сарынь на кичку!» или (в его ленинском варианте) «Грабь награбленное!»
Пушкин разгорячился и наговорил товарищу Сталину много лишнего, назвав Стеньку «самым поэтичным лицом Русской Истории». В запальчивости он напомнил вождю, что в беседе с немецким писателем Эмилем Людвигом тот не раз поминал Степана Разина как борца за народное дело, известного древнерусского революционера и разбойника.
В ответ товарищ Сталин предложил Пушкину написать стихотворение о непростых взаимоотношениях Стеньки Разина и персидской красавицы-княжны, и о побеждающем Любовь Долге. «Эта штука могла бы стать посильнее “Девушки и смерти” Горького», – сказал в заключение Главный редактор Пушкина.
Референт Пушкин наступил на горло собственной песне, и явившись на другой день в присутствие, сочинил стихотворение «Песни о Стеньке Разине». Однако успеха у советского читателя оно не имело. Тогда по совету товарища Сталина, была создана его облегченная версия – версия-лайт. Написав ее, Пушкин обрел бессмертие. Приятель поэта композитор А. Аренский сочинил к ней музыку и пропал без вести.
Так появилась на свет популярная некогда песня «Из-за острова на стрежень». Ей была присвоена категория «массовой», и она была рекомендована к исполнению профессиональными и самодеятельными коллективами.
Решение же вопроса о снятии грифа секретности с обнаруженных Пушкиным документов было отложено на неопределенное время.
прокурор 2

О Горьком и Муссолини (апокрифическое)

Возвращенец Горький
Когда бывший босяк писатель Максим Горький проживал у себя на острове Капри, к нему на виллу частенько наведывался вождь-предводитель итальянских босяков Бенито Муссолини.
Как-то раз дуче предложил Горькому стать великим фашистским писателем.
Горький впал в задумчивость, ибо срок вида на жительство, выданный ему королем Виктором-Эммануилом, истекал.
Зная о легком дыхании дуче к писателю, Кремль периодически засылал к Горькому гонцов, приглашавших его поселиться в Крыму за счет диктатуры пролетариата в элитном пансионате ОГПУ.
Горький взвешивал предлагаемые ему условия и тянул с ответом, надеясь, что ситуация рассосется сама собой. Но она все никак не рассасывалась, а лишь усугублялась.
В ходе очередного разговора с дуче Горький решил прозондировать почву:
– Основоположником метода фашистского реализма меня объявишь? – спросил не мигая Горький, доставая из широких штанин свои «Сказки об Италии».
– С Данте и Петраркой посоветоваться надо бы, – ответил дуче. – И с Гоголем. Бенито был переговорщик не промах.
– Ударный авианосец моим именем назовешь? – продолжал Горький.
– Авианосец утопить могут. Даже если он ударный, – ответил, не моргнув глазом, дуче. – Что тогда люди скажут? «Утоп ударник “Горький”»?
– Милан в «Горький» переименуешь? – не унимался певец свинцовых мерзостей русской жизни.
– С народом посоветоваться надо, референдум провести, – лукавил дуче. – Ты же этих баб знаешь. Они за бренд «Мода из Милана» любого диктатора в клочья порвут. При этом дуче перевел взгляд на брюки классика, в которые влез бы добрый астраханский арбуз.
– Зато я могу переименовать в «Горький» Палермо! – хохотнул весельчак Муссолини, только что побросавший в свои фашистские застенки крестных отцов, бригадиров и шестерок мафии.
Перспектива стать кровником «сицилийских» Горькому не улыбалась.
– Тогда хотя бы районный парк культуры и отдыха? – классик дал волю своему сарказму.
– Могу назвать твоим именем свою личную библиотеку! – с пафосом заявил Муссолини, никаких книг в доме не державший.
В результате из Италии Горький эмигрировал в СССР. В Москве его встретили, словно героя-челюскинца и окружили заботой чекистов. А чтобы писатель не тосковал по своей Италии и Симплонскому туннелю, товарищ Сталин подарил ему приемник "Телефункен" с наушниками, по которому классик мог беспрепятственно слушать дружеский голос радиостанции имени Коминтерна.
прокурор 2

Страсти по босяку

Горький - Б. Муссолини
6 октября 1925, Сорренто
Господин Министр,
Как я Вам телеграфировал 3 октября, мною Вам было отправлено 17 сентября заказное письмо следующего содержания: В ночь с 16 на 17 сентября на моей квартире в комнате баронессы Марии Будберг, гражданки Эстонии и моей секретарши в течение последних 5 лет, полиция произвела обыск.
Поскольку итальянской полиции доподлинно известно, что баронесса Будберг никогда не занималась политикой, я должен заключить, что этот обыск был направлен против меня, ибо вся моя зарубежная корреспонденция доверена мною секретарше.
24 сентября баронесса Будберг выехала в Берлин, чтобы присутствовать при операции своего сына.
В Бреннеро ее задержали и изъяли у нее все бумаги, среди которых были и мои деловые письма и одна моя рукопись.
Позвольте еще раз уверить Вас, что Мария Будберг совершенно чужда политики, как, впрочем, не занимаются ею и все другие живущие со мною лица.
Вы можете мне поверить. Я занимаюсь здесь исключительно литературной работой. Для этого я и приехал в Италию, где я всегда мог работать спокойно.
Я болен и нуждаюсь в покое.
Если Ваша полиция находит мое пребывание в Италии нежелательным, прошу Вас откровенно и прямо сообщить мне об этом, и я тотчас же перееду на юг Франции.
Прошу Вас срочно мне ответить.
Сейчас моя секретарша должна вернуться в Сорренто, и я прошу Вас распорядиться, чтобы она смогла вновь беспрепятственно пересечь границу, т.к. она везет бумаги и рукописи, очень для меня важные.
Я обращаюсь к Вам частным письмом, чтобы воспрепятствовать вмешательству газет в это дело.
С сердечным приветом.
Максим Горький
9 октября (через три дня) Горький пишет в Москву начальнику от советской литературы П.Керженцеву:

Ответа на письмо (к Муссолини) не получил. Послал телеграмму, но и она осталась без ответа. Написал еще письмо - мне его возвратили
Такое отношение ко мне, русскому литератору, я считаю грубым и не заслуженным мною.
прокурор 2

Поминая старое

Только что звонил Профессор, прочитавший наш предыдущий пост.
Звонил гневно и заискивающе.
Говорил, что это его Ходасевич научил.
Любит мой приятель на покойников свои вины сваливать!
Однако в качестве акта толерантности привожу источник вдохновения Профессора - статью В.Ф. Ходасевчиа.
"Внемлите, римляне!" (с)


Ходасевич В.Ф.
ДЕКОЛЬТИРОВАННАЯ ЛОШАДЬ
Представьте себе лошадь, изображающую старую англичанку.
В дамской шляпке, с цветами и перьями, в розовом платье, с короткими рукавами и с розовым рюшем вокруг гигантского вороного декольте, она ходит на задних ногах, нелепо вытягивая бесконечную шею и скаля желтые зубы.
Такую лошадь я видел в цирке осенью 1912 года. Вероятно, я вскоре забыл бы ее, если бы несколько дней спустя, придя в Общество свободной эстетики, не увидел там огромного юношу с лошадиными челюстями, в черной рубахе, расстегнутой чуть ли не до пояса и обнажавшей гигантское лошадиное декольте. Каюсь: прозвище декольтированная лошадь надолго с того вечера утвердилось за юношей...
А юноша этот был Владимир Маяковский. Это было его первое появление в литературной среде или одно из первых. С тех пор лошадиной поступью прошел он по русской литературе — и ныне, сдается мне, стоит уже при конце своего пути. Пятнадцать лет — лошадиный век.
Поэзия не есть ассортимент красивых слов и парфюмерных нежностей. Безобразное, грубое, пошлое суть такие же законные поэтические темы, как и все прочие. Но, даже изображая грубейшее словами грубейшими, пошлейшее — словами пошлейшими, поэт не должен, не может огрублять и опошлять мысль и смысл поэтического произведения. Грубость и плоскость могут быть темами поэзии, но не ее внутренними возбудителями. Поэт может изображать пошлость, но он не может становиться глашатаем пошлости.
Несчастие Маяковского заключается в том, что он всегда был таким глашатаем: сперва — нечаянным, потом — сознательным.
Его литературная биография есть история продвижения от грубой пошлости несознательной — к пошлой грубости нарочитой.
Маяковский никогда, ни единой секунды не был новатором, революционером в литературе, хотя выдавал себя за такового и хотя чуть ли не все его таковым считали. Напротив, нет в нынешней русской литературе большего контрреволюционера (я не сказал — консерватора).
Эти слова нуждаются в пояснении.
* * *
Русский футуризм с самого начала делился на две группы: Collapse )
прокурор 2

Продолжая тему

А Профессор-то наш все никак не угомонится и чернит, как может, советскую литературу, поливая грязью образ автора виршей о документах, удостоверяющих личность, и задушевных бесед с товарищем Лениным. Вот-с! Извольте видеть-с!
Новый пашквиль накропал:
http://www.nash-sovremennik.ru/archive/2020/n4/2004-38.pdf
И надо же было такому случиться, что пытаясь уличить своего приятеля в подтасовке фактов и грубом извращении образов и образин, я натолкнулся на № 3 журнала «Дружба народов» за … 1989 год!
А в нем статейка моего приятеля «Письма заложника». Правда, не об литературе, а по общим вопросам атомной энергетики. А вослед за ней воспоминания Лилечки Брик, которые в свое время наотрез отказался печатать как хамские, директор Института Русского языка и литературы академик В.В. Виноградов. Ну да он известный ватник и русопят был, к тому же сын служителя культа. Так что ничего удивительного, что его и от автора «Нигде кроме…» с души воротило и рвотный рефлекс от его рекламных слоганов вызывало.

Это я к тому, что последнюю публикацию Профессора следует рассматривать как жалкий лепет оправдания за то, что печатался он в сомнительных изданиях вместе с еще более сомнительными авторами.
В общем, ничто не забыто: у нас все в книжечке записано!
P.S. А еще автор пашквиля жаловался, что статейку его редактор подрезал. Наверное, совсем уж непристойные пассажи убрал.
прокурор 2

Юбилейно-апокрифическое

«Однажды товарищ Сталин взял за пуговицу поэта Маяковского и задушевно, как мог только он один, сказал:
Товарищ Маяковский, вы безусловно лучший и талантливейший советский поэт. Вы очень хорошо писали о Грузии, об Украине, о чекистах. Что мешало вам написать что-нибудь хорошее и о России?
В ответ Маяковский пробормотал что-то невнятное, а придя домой, умер».
прокурор 2

90 лет самострелу Маяковского

Сегодня поминают Маяковского.
Помянем его и мы.
«Я люблю смотреть, как умирают дети».
Надо сказать, что советское литературоведение обходило сию тему за версту. Как чумной барак. Едва ли не единственным, кто всерьез вознамерился поразмышлять над сказанным, стал Ю.А. Карабчиевский, печатавшийся исключительно в зарубежных изданиях. Впрочем, вдаваться в пространные размышления на сей счет он благоразумно не стал. Тем не менее, а куда деваться-то! литературознавец отметил, что от кощунственности этих строк «горбатится бумага, со строчки, которую никакой человек на земле не мог бы написать ни при каких условиях, ни юродствуя, ни шутя, ни играя, — разве только это была бы игра с дьяволом».
Г.В. Свиридов был категоричен: «Человек, который написал: “Я люблю смотреть, как умирают дети, — не может быть назван человеком. Это — выродок”».
Менее, чем за год до самоубийства стихоконструктор в очередной раз напомнил о себе как о лютом безбожнике. 10 июня 1929 года он выступил по поручению Федерации советских писателей на втором всесоюзном съезде союза воинствующих безбожников. Другого кандидата для приветствия среди советских письменников не сыскалось.
Речь была короткой, но сильной. В ней он назвал Достоевского величайшим богоборцем. Оставалось лишь гадать: то ли он вообще не читал Достоевского, то ли ничего не понял из прочитанного. Толстой был отмечен Маяковским как «богостроитель», что тоже звучало вполне невежественно. Наконец, он заявил, что «у нас» были и величайшие «богодураки». Имен последних он, правда не назвал, но догадаться, о ком шла речь, было нетрудно: двое из выступивших на съезде ВИП-персон, отметились в свое время в качестве «богодураков»-богостроителей – наркомпрос Луначарский, продавленный с помощью ОГПУ в советские академики, и Максим Горький. С последним у Маяковского были личные счеты, и «великий пролетарский поэт» даже обещался «набить морду» «великому пролетарскому прозаику» за распускавшиеся-де им клеветнические слухи о некой «постыдной» болезни стихоплета. Однако, в тот день бывшие богостроители клеймили с трибун христианство и весь религиозный мир как мир – «ненавидящий человека». «Христа, распалялся Луначарский, никогда не существовало, а Евангелие, или жизнеописание Христа, есть прямой обман попов».
Булгакову было, с кого списывать Мишу Берлиоза и Ивана Бездомного.
Причины развернувшейся в 1929 году вроде бы ни с того ни с сего травли Маяковского загадочны. Власть не третировала его: внешне партия была вполне равнодушна к исправному исполнителю ее воли. Едва ли «борьба с бюрократизмом», присущая поделкам Маяковского поздней поры, могла стать причиной начальственного неудовольствия. А тем более, гнева. Хотя да: съездить в очередной раз в Париж, по которому уже гуляли члены его почти «шведской семьи» Лиля и Ося,ему не позволили, что стало для Маяковского неожиданным и тяжелым ударом. Формально язвило Маяковского не государство, а «гражданское общество» в лице «политико-литературной общественности» – «тамо гади их же несть числа».
1929-й год не даром называют «годом великого перелома» – ломалось, трещало и скрежетало буквально все: перспектива катастрофы для режима и страны в целом становилась более чем реальной, пути выхода из сложившейся ситуации виделись всем по-разному, а посему оппозиции плодились одна за другой.
Маяковский умел нравиться начальникам – в том числе и тем, что были вхожи в высочайшие кабинеты. Это хорошо в мирные времена, но когда хватаются за ножи, друг всем становится врагом всех.
Думается все же, что Маяковский просто всем надоел и «инвалюту» на него решено было больше не тратить. Это было воспринято им как знак высочайшей немилости, что вполне понятно: человека лишили возможности иметь отдушину. Для фигуры, привыкшей быть «выездной», это было равносильно катастрофе, ибо больно било не просто по самолюбию, но и по социально-политическому статусу, по «положению в свете».
К тому же он явно исписался, а реклама Моссельпрома в условиях вновь возникшего дефицита всего и вся, становилась никому ненужной. Что оставалось Маяковскому? Воспевать вождей и трудовые будни. Невеселая перспектива для ловкого циника, каковым он был. Навсегда ушло то время, когда можно было плевать в лицо публике, получая в ответ ее бурные аплодисменты. Власть советов – это вам не проклятый царизм.
Смерть поэта стала шоком не только для начальников РАПП. Их наспех сочиненное письмо в Политбюро с самооправданием, типа, «это не мы!» свидетельствовало о том, что эти «пролетарские вожачки» в литературе, действовавшие по привычной программе, и впрямь были не при чем, или же были разыграны втемную.
Но кого они только не третировали? Булгакова в том же 1929 году они чуть не свели в могилу! Доставалось от РАПП и вполне своим: есть друг друга поедом давно уже стало для «пролетарских писателей и поэтов» образом жизни. Это был способ их существования, смысл их жизни.
В Страстной понедельник 14 апреля 1930 года – в день смерти Маяковского – «Литературная газета» поместила объявление, в котором говорилось, что 19 апреля, на которое приходилась Великая суббота, т.е. в канун православной Пасхи, «в Красном уголке РЖСК им. Л. Красина (проезд Художественного театра, д. 2), антипасхальный вечер. Выступят: И. Батрак. М. Голодный, А. Иркутов, В. Маяковский. М. Светлов, Д. Хаит».
Что собирался читать в тот вечер Маяковский?
Не исключено, что богоборческий и богохульный вирш, состряпанный наспех еще в 1923 году и тиснутый в «Известиях» тоже накануне православной Пасхи в Страстную (Великую) субботу. Назывался он «Наше воскресенье».
Конец советского футуриста – богохульника и кощунника – и как человека, и как стихотворцабыл одновременно и банален, и страшен, и закономерен.
Он оказался ненужным никому. Даже самому себе.
Хорошо еще, что в отличие от «казуса Есенина» после самоубийства Маяковского массовых суицидов в его честь не отмечалось. Мозг поэта-главаря был изъят из черепной коробки и передан в Институт мозга, где уже хранилось содержимое головы впавшего в безумие Ильича.
Похороны Маяковского, ставшие своего рода «перформансом», как это именуют в наше время, были исполнены мрачной – мрачнее некуда – символики, злой иронии и даже издевки. Гроб бывшего русского дворянина и офицера, счастливо отвертевшегося от передовой, везли на обитом железом грузовике, символизировавшем броневик. То была придумка Д. Штернберга, Дж. Левина и В. Татлина – автора проекта очередной богоборческой «Вавилонской башни». На «броневике» везли того, кто ездил на новейших иномарках и одевался во все заграничное. Это, конечно же, было издевкой над поэтом.
В печь гроб опускали под пение «Интернационала». В этом тоже был свой «сюр», хотя сей гимн отверженных исполнялся в ту пору по поводу и без повода. Но несмотря на все призывы самодеятельного хора, заклейменный проклятьем персонаж, так и не встал.
Останки нераскаянного безбожника-бунтаря были преданы революционному (так и хочется сказать «адскому») огню и пламени Донского крематория. Кое-кто спустился вниз по лестнице, чтобы посмотреть в глазок, как они превращаются в пепел. Воспевал ли кремацию в своих рекламных лесенках Маяковский – неизвестно.
Примечателен был и траурный венок поэту, составленный его единомышленниками. «Железному поэту – железный венок», – гласила надпись под ним. Четыре металлические пластины создавали подобие циркуля и наугольника. «Натюрморт» из металла обрамлял выполненный в форме пентаграммы моток проволоки толщиной в палец– не то венок, не то венец терновый или и то, и другое одновременно. От него веяло жутью: то был совершенно неприкрытый конструктивистский вариант изображения масонского Бафомета, сидящего с оттопыренными лапами на земном шаре (шестеренке). Силуэт его просматривается весьма отчетливо. Символ нечисти был изображен старательно и небесталанно. Инсталляция сия была, разумеется, посланием посвященным.
Это расстарался художник-авангардист А. Лавинскиймуж художницы Е. Лавинской, родившей от Маяковского сына. Ничего скандального в том для причастных ко всякого рода мистериям-буфф не было: все они были одной большой «семьей».
Свои провожали своего.
И невольно приходят на ум слова великого сына Земли Русской Авраамия Палицына: «…друзи его беси не придаша много лет жития, и Златоустаго писания и на сем збысться реченное: “таковую бо честь беси приносят любящим их”» («Друзья его бесы не “отпустили” ему многих лет жизни. И сбылось реченное Иоанном Златоустом, что “такова всегда благодарность бесов тем, кто возлюбил их”»).
Аминь.


Венок Маяковскому