sozercatel_51 (sozecatel_51) wrote,
sozercatel_51
sozecatel_51

Category:

Неизвестный Непомнящий

Вышел очередной разоблачающий А. Солженицына труд, вернее, посмертное издание труда историка А. В. Островского (ум. 2015) «Солженицын. Прощание с мифом» (2005) с предисловием А. Фурсова и послесловием М. Делягина, тех самых, на всю сеть электрическую знаменитых). Говорить о нем не стану, бо не читал. Но скачал и, пробежав глазами по диагонали несколько страниц, убедился: Солженицын – агент ЦРУ, враг нашего народа и страны. Более того, некий продукт некоего тонкого взаимодействия КГБ и ЦРУ. Но может быть я ничего не понял. Ну и ладно. Умиляет, когда люди штатские и со стороны берутся копаться в деятельности спецслужб и изучать, смотря на просвет, их исподнее.
Зато благодаря Другу strochka-, выложившему на сайте https://pushkinskij-dom.livejournal.com/524560.html пятитомник выдающегося, быть может даже великого, русского пушкиниста В.С. Непомнящего, узнал о коротком эссе покойного Валентина Семеновича о Солженицыне.
Писано оно в 1998 году после того, как писателя отлучили от ТВ.
Предлагаю рассказ В.С. Непомнящего вниманию почтенной публики.
Созерцатель
Солженицына надо заслужить
Пытаться облечь явление по имени «Солженицын» в свои слова – примерно то же, что пробовать петь на большой горной высоте. С культурой прошлого – будь то Пушкин или «Слово о полку Игореве», Толстой или Лермонтов – проще: там воздух менее разрежен, многие главные слова сказаны до нас и за нас, «большое видится на расстоянье». А тут нечто, явно превышающее привычные нам человеческие возможности, имеющее в культуре, очевидно, фундаментальный характер и в то же время наследующее ее коренные традиции, а сверх того отмеченное беспримерной персональной ролью в отечественной и мировой истории, воплощено в таком же, как мы, человеке с руками и ногами, который живет рядом с нами, работает как вол, о нем не возбраняется нести любую околесицу, а помешать ему говорить с людьми, выставив из телеэфира, – дело пяти минут, притом не для царя, генсека или КГБ, а просто для нанятого за хорошие деньги чиновника. Совсем другая дистанция. К тому же и слова сегодня потеряли цену, значение и звучание, образовался какой-то лилипутский язык, в котором «великие» (популярные певицы, известные артисты) на каждом шагу, как грибы; твердая же ценность сомнительна и подлежит иронической ухмылке. Как тут говорить о том, что на самом деле велико.
* * *
Недавно в одной итальянской газете писали, что 200-летие Пушкина будет отмечаться на Западе чуть ли не шире, чем у нас, только на свой лад: у них будет Пушкин еигорео. Это очень радовало бы – давно пора, – если бы Пушкин еигорео не уточнялся в таком ряду: Пушкин non dostoevskiano, Пушкин non staliniano и, наконец, Пушкин non russo. Там же, в Италии, на международной пушкинской конференции было объявлено, что в русской литературе есть две совершенно разные линии: одна – от Пушкина к Пастернаку и Бродскому, другая – от Достоевского к Солженицыну. При всей выморочности, так часто свойственной приват-доцентскому умозрению, в этой деревянной постройке есть своя эффектность: обе линии – еигорео и russo – венчаются именами нобелевских лауреатов, так что никто не обижен. Но и эта эффектность вызывает тоску, ибо нет более величественного символа безнадежно политизированного взгляда на литературу, чем Нобелевская премия; Пушкин и Достоевский вряд ли были бы ее удостоены.
Низкий и нелицемерный поклон Западу за премию Солженицыну (бронежилет ему самому, а дальше, через него – гуманитарная помощь жертвам большевизма), но дальше политики Запад в понимании Солженицына так и не двинулся. Почему? Да по той же причине, по какой и Достоевский, и, конечно, Пушкин – для Запада люди хоть и почитаемые, но чужие: один не вполне доступен без Фрейда, другой более или менее понятен лишь в чужом свете – раньше Байрона и Шекспира, а теперь вот Пастернака и Бродского. С тем же, кто скажет, что «линия» Достоевского как раз и есть прямое и органическое продолжение «линии» Пушкина, там и разговаривать станут разве лишь из вежливости.
Впрочем, мы и сами недалеко ушли, и у нас почти то же, и притом издавна (вспомним одиночество и Пушкина, и Достоевского), но особенно сейчас, в условиях всеобщего насильственного разделения и обособления. Разделение идет как вширь, по стране, так и сверху вниз – по «слоям населения»; и культуру искусственно поляризуют, жестко деля на «массовую» и «элитарную», рыночную и приват-доцентскую, разваливая возводимое веками здание. Поэтому нет, быть может, сегодня в культуре более чужого и одинокого человека, чем единящий, связующий Солженицын. Но тот камень кладки, который не дает обрушиться своду и называется замковым, тоже бывает один.
* * *
В отношениях с очень большим явлением культуры у каждого своя история, свои вехи понимания, своя лирика. Мой главный лирический момент – «Матренин двор»: в «Огоньке», в деревне на Волге (или это мне сейчас так кажется, что на Волге и в той деревне?), – как гром, как любовь или музыка, как «Буря мглою...», миг полного узнавания, опознания: мое! И какими-то неведомыми путями – несомненная помощь в формировании моего взгляда на Пушкина.
Другая веха – «Бодался теленок с дубом». Читал запоем – как Данте, как детектив, как мениппею в духе Петрония или Свифта, как «Капитанскую дочку». И до сердцебиения, до дрожи в коленках – эпический и душераздирающий, трагический, полный сердечного любования гениальный портрет Твардовского. Кто из обиженных или обидевшихся, увидевших в суете и маете идейных ссор не выше сапог, мог бы хоть в воображении воздвигнуть великому поэту памятник такой жизненной мощи, такой проникновенной сомасштабности?
Перед «Архипелагом» и «Красным Колесом» я умолкаю; слишком немногое можно сегодня выразить в словах. Карамзин – Пушкин – Достоевский; может быть, Бах. Нравственный пафос, объективность и высокая точка обзора, головокружительная смелость и полифоническая стройность создания, обеспеченные нечеловеческой громадой черной работы (зримый, еще горячий пример которой – «Россия в обвале»). В целом, при всех поводах для чьих-либо несогласий, «Архипелаг» и «Колесо» нынешней критике недоступны, не подлежат. Не потому, что «нельзя» или что последняя истина, – нет. Никаким собственно литературным, отвлеченно профессиональным способом понимание этого человеческого и художественного подвига не приобретается. Чтобы приобрести – надо отдалиться, пройдя дальше по той истори ческой дороге, которая нам предстоит и будет, верно, недешево стоить.
* * *
«В одной газете (почти официальной) сказано было, что прадед мой... был куплен шкипером за бутылку рома.
...В одной газете официально сказано было, что я мещанин во дворянстве. Справедливо было бы сказать дворянин во мещанстве.
В другой газете объявили, что я собою весьма неблагообразен и что портреты мои слишком льстивы. На эту личность я не отвечал, хотя она глубоко меня тронула».
Пушкин, 1830
Кое-какие последнего времени журналистские сочинения о Солженицыне до удивления напоминают газетный лай «тех еще» времен – тем более что иные детали словно бы прямо заимствованы из арсенала тогдашней Лубянки. Это подтверждает мою догадку о происхождении и природе нынешней правящей идеологии: идеологии позднедиссидентско-номенклатурного альянса. Две вроде бы противостоящие друг другу категории – партийно-комсомольские чиновники и борцы за отъезд из «этой страны» – родственны в одном: в презрении к «этому народу», в сознании своей элитарной отделенности от него. Приступая к реформам, никто из них не хотел знать, что такое «эта страна», что ей нужно и полезно, а что отвратительно и вредно. Превознося достоинство и права человека, заведомо отвергли достоинство и права нации и народа.
В такой обстановке Солженицын почти мгновенно стал чужим. Его точка отсчета – Россия, ее опыт, история, духовный строй и ценности, а не макроэкономические панацеи и либеральные универсалии, заимствованные у «империи добра». Никакие прошлые заслуги этого извинить не могли.
Дурные эмоции вроде раздражения, страха или ненависти всегда ищут себе оправдания, а копаться в чужих грехах, реальных и мнимых, – лучший способ самоутверждения. В последнее время вошла в моду тема «демонизма» Солженицына. Здесь не место размышлять о том, из какой духовной темноты, да и просто безграмотности, возникла эта тема. Но нечто подобное обязательно должно было появиться в условиях тяжелой болезни человеческого духа, называемой постмодернизмом. Суть ее – в неприязни ко всякой твердой системе ценностей, в неприятии ценностного мышления вообще, в упразднении категорий истины и истинности. Всё это, помимо прочего, суть качества homo oeconomicus в отличие от homo sapiens. Россия к этому не привыкла – тем труднее ей осваивать эти качества; оттого общество наше – при катастрофичности внешнего бытия, при политической, экономической и идейной сумятице – находится в тяжкой духовной прострации, воля его – в состоянии анемии. И вот: там, где лестница ценностей сброшена в горизонтальное положение, появление вертикали выглядит угрозой; там, где господствуют не человеческие идеалы, а лилипутские интересы, сила духа не находит иного определения, как «демонизм».
Перечитывая, вижу, что менее всего говорю о Солженицыне, – всё вокруг и вокруг. Но о том, чему определено в наше время быть примером и символом нашего национального достоинства, во что вложена цель вселять надежду и уверенность в нашей силе и духовной неистребимости, – об этом поди найди сегодня слова, которые не были бы сотрясением воздуха.
1998
Tags: Литература и жизнь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 41 comments